НАУЧНО-ПОПУЛЯРНОЕ ИЗДАНИЕ О ПРИРОДЕ, ОХОТЕ И ОХОТНИЧЬЕМ ХОЗЯЙСТВЕ

Март

Медвежий праздник

Первое описание медвежьего праздника у айнов принадлежит перу японского автора и датируется 1652 годом. Оно просто и незамысловато. «Когда им попадается медвежонок, они приводят его домой и жена выкармливает его своим молоком. Когда медвежонок подрастает, они кормят его рыбой и птицей и зимой убивают его ради печени, которую почитают лекарством от яда, глистов, колик и желудочных расстройств. Печень убитого летом медведя имеет горький привкус и непригодна для лечения. Происходит эта бойня в первый месяц по японскому календарю. Они зажимают голову животного между двумя шестами, которые сжимают пятьдесят или шестьдесят мужчин и женщин. Мясо убитого медведя они употребляют в пищу, а печень сохраняют в лечебных целях. Шкуру же — обычно черного цвета, как правило, шести футов, но не больше двенадцати в длину — они продают.

Оплакивать только что освежеванного медведя принимаются те, кто вскормил его. После этого они угощают людей, которые помогали им ходить за медведем, небольшими лепешками».

Айны называли медведя богом (kamui). В их представлении «классический» медвежий праздник сопровождался собачьими и оленьими гонками, ритуальными танцами, когда танцовщицы надевали специальные халаты, сшитые из рыбьей кожи, обрядом кормления убитого медведя ритуальной пищей. Всем, кто имел счастье наблюдать медвежьи праздники, они очень напоминали религиозные таинства, с торжественным причащением медвежьей плотью и кровью, особенно айнский обычай распределять среди присутствующих содержимое священной чаши, которая приобретала свойство святости, побывав вблизи мертвого медведя. Японские айны свято соблюдали церемонную почтительность в обращении с медведем; у них этот зверь несомненно принадлежал к лику айнских богов.

После переселения с Японских островов на Сахалин айны стали трактовать более свободно древний религиозный ритуал. Они уже рассматривали медведя не как бога, а всего лишь как земного посланца, отправляемого к богам. Нивхи, или гиляки, видимо, также видели в медведе посла, посылаемого с подарками к Владыке горы, от которого зависело благоденствие народа. Они обращались с медведем как с существом высшего порядка, как с настоящим младшим божеством и считали, что его присутствие в селении во время откармливания несло с собой многочисленные благодеяния. Прежде всего, зверь наводил страх на полчища злых духов, постоянно занятых охотой на людей, крадущих их собственность, и на болезни, разрушающие их тела. Более того, айны, нивхи и гольды были уверены, что, отведав медвежьего мяса, крови или бульона, они поглощали часть его чудесных способностей, в частности, храбрость и мощь. Поэтому стоило ли удивляться тому, что они выказывали столь великому благодетелю знаки величайшего почтения и признательности? Путешественникам из цивилизованной Европы во время странствий по Сибири и Дальнему Востоку медвежьи праздники представлялись чем-то полуфантастическим, нереальным, граничащим с диким средневековьем или даже первобытным строем. Так, де ля Брюньер, присутствовавший на подобном священнодействии у нивхов (гиляков), даже пытался отговаривать их от показавшемуся ему средневековым варварства — от убиения несчастного медведя, привязанного к ритуальному колу.

Счастье присутствовать на подобном религиозном празднике выпало на долю всего нескольких человек. Ведь сахалинские инородцы свято охраняли тайну ритуала главного в их жизни религиозного обряда от посторонних глаз. В январе 1856 года его свидетелем в нивхском селении Тебах оказался русский путешественник Л. фон Шренк со своими спутниками. Позже, в начале XX века, еще два наших соотечественника — Б.О. Пилсудский и Е.А. Крейнович — были «посвящены» в таинства медвежьего праздника, описали все его стадии. А Брониславу Осиповичу Пилсудскому даже удалось запечатлеть это действо на фотопленке. На сегодняшний день его описание, снабженное фотографиями, — единственное документальное свидетельство мало понятного для религиозного европейца обряда инородцев-язычников.

Такие праздники не были частыми, их «играли» не чаще одного раза в семь лет и приурочивали к какому-нибудь значимому событию в жизни нивхской общины или отдельной семьи, например, в память о погибших детях или охотниках. У нивхов этот священный обряд относился к самым почитаемым и важным событиям в их жизни.

Для поимки будущего ритуального зверя нивхская община отправляла в тайгу шамана и человек десять-двенадцать, вооруженных палками, кольями и веревками. Подойдя к берлоге, охотники складывали возле нее палки и колья, а шаман напевал спящему медведю песни. Если эти священнодействия не оказывали на зверя никакого влияния, и он продолжал спать, охотники начинали толкать его в бока до тех пор, пока находящийся в полудреме медведь не вылезал из своего зимнего прибежища. Тут-то его и связывали веревками, валили на сани, запряженные в собачью упряжку, и везли в селение, где помещали в специально отстроенную для почетного гостя избу.

Медвежат ловили и весной, когда охотники преследовали медведицу с медвежонком. Увидев медвежонка, охотник начинал кричать, отчего тот залезал на дерево. Нивх привязывал к стволу одежду и раскладывал у дерева костер. Отогнав медведицу, нивх срезал шест с развилкой, вставлял в нее петлю из ременного пояса, лез на дерево и набрасывал петлю на шею медвежонка. Поймав зверя, охотник обкладывал его живот и спину еловыми ветками, чтобы не повредить медвежонка, обвязывал ремнями, делал из них лямки и на спине нес домой.

Появление охотника с медвежонком в селении было радостным событием. Зверя вносили в жилище, сажали на почетное место, угощали накрошенной юколой с тюленьим жиром. На следующий день ему давали специальный студень с корнеплодами лилии-саранки. Пока шло торжественное кормление медвежонка, ему строили специальную клетку, где зверя предстояло откармливать и выращивать несколько лет. Итак, медведь становился главным объектом заботы всех жителей селения и играл центральную роль в их религиозных обрядах.

Обычно медвежий праздник у нивхов приурочивался к январю. По свидетельству Л. фон Шренка еще в середине XIX века медведь играл огромную роль в жизни всех обитателей Приамурья, Восточной Сибири, вплоть до Камчатского полуострова, но ни у одного из народов этого региона культ медведя не был таким значимым, как у нивхов. Громадные размеры, которых достигал приамурский медведь, его многочисленность и усиливаемая голодом свирепость делали это животное самым страшным хищником во всем крае. Нет ничего удивительного, что медведь в их воображении — живой или мертвый хищник — всегда был окружен ореолом суеверного страха. Они, к примеру, воображали себе, что душа нивха, павшего в единоборстве с медведем, переселялась в тело этого животного. Тем не менее, медвежатина обладала для них неотразимой притягательностью, особенно когда речь шла о мясе зверя, некоторое время проведшего в плену: ведь его откармливали рыбой, что, по мнению гиляков, придавало медвежатине особо изысканный вкус. Чтобы безнаказанно насладиться звериным мясом, считалось необходимым совершить множество обрядов, направленных на то, чтобы ввести в заблуждение живого медведя с помощью внешних знаков уважения и умиротворить гнев мертвого животного оказанием почтения его отошедшему духу.

Оказывать животному знаки уважения начинали сразу же после его пленения. Медведь — даже если его купил или поймал один человек — являлся в некотором смысле собственностью всех жителей селения. А так как мясо его в будущем шло на общий праздничный стол, то и принимать участие в уходе за ним и в его откармливании должны все жители селения. Длительность пребывания медведя в плену, в клетке, то есть подготовка его к ритуальному жертвоприношению, убиению, и последующим церемониям с убитым зверем, зависела от возраста пойманного зверя. Матерых медведей держали не более нескольких месяцев, а медвежат — до тех пор, пока те не вырастали. Праздник назначали на то время, когда становилось ясно, что медведь уже оброс толстым слоем жира.

Обычно медвежий праздник длился несколько дней. Праздничная церемония была установлена предками нивхов и переходила из поколения в поколение, свято соблюдалась последовательность отдельных сцен и обрядов. Праздник начинался с утра. Его первый день посвящался игрищам. Их открывали соревнования собачьих упряжек, длившиеся несколько часов. К вечеру, когда они заканчивались, все население общины собиралось в предназначенной для праздника землянке. Тут устраивалась борьба между мальчиками. Затем зрители выходили на улицу, где происходили игра с раскручиваемым тюленьим ремнем. Уже в темное время игры переносились снова в землянку, где сидящие на полу или коротком чурбане мальчики состязались в «питье воды» из чашки без помощи рук, затем прыгали в высоту. Пока молодежь соревновалась, часть взрослого населения готовила площадку к ритуальному убиению медведя.

Во второй и третий дни на предстоящий праздник съезжались жители соседних селений. Чтобы занять их, снова проводили собачьи бега, хозяева же и главные устроители праздника в это время занимались подготовкой и украшением площадки для священнодействия. Сама площадка считалась священным местом для каждого рода, у каждого из них она была своя. К этой части церемонии готовились особенно тщательно, ведь убиение зверя – главное событие медвежьего праздника. Эта часть обряда за века была отработана до совершенства.

В дальнем конце расположенной в лесу специальной ритуальной площадки помещали одно или несколько срубленных деревьев; это — важнейшая часть ритуального места, к которому затем привязывали медведя. По периметру площадку украшали инау (особыми обструганными палочками, с концов которых, подобно завиткам, свешивались стружки) и маленькими елочками, втыкаемыми в землю. Возле дерева строили специальный помост, поодаль — амбар, где хранили головы медведей и утварь для праздника. Столбы, к которым привязывали зверя, были очищены от коры и веток и также украшены; сверху оставляли четыре сучка, которые украшали инау. Все это делали мужчины-старики, женщины же отстукивали на подвешенных бревнах-барабанах ритуальные мелодии, а молодежь продолжала играть.


Николай Вехов
Мечта рыболова или Аляска-Камчатка: близок локоток, да не… откусишь Звуки весеннего льда