НАУЧНО-ПОПУЛЯРНОЕ ИЗДАНИЕ О ПРИРОДЕ, ОХОТЕ И ОХОТНИЧЬЕМ ХОЗЯЙСТВЕ

Путешествия

Маленькая сага о гренландских воронах

Я тоже мог бы рассказать тебе о севере,
Но только ты об этом лучше песню расспроси.

Песня

В который раз подпрыгнув на очередном снежном заструге, нарты выкинули мое стокилограммовое тело на белизну твердого, как бетон, фирна.

Почувствовав свободу, дружно лая и радостно гадя, от меня снова тут же сбежали хаски. Наступила тишина, которая бывает только в безжизненной тундре. В безжизненной тундре, кроме тишины, как водится, зимой есть только снег, но сейчас на нем черным домино художественно парит собачье дерьмо, а посреди всей этой красоты, весь в лучах заходящего холодного заполярного солнца, мерзлым красавчиком стою я. Так вот ты какое, Одиночество Белого Безмолвия!

Эх! Не надо было мне все же говорить каюру, что он «бедбой», а его собаки поголовно все «мазафаки», то есть дворняги. А как не говорить-то, если за шесть часов сафари мохнатые крючки хвостов своих десяти лаек я видел всего минут сорок, а управлял упряжкой и того меньше? Все остальное время, обжигая морозом легкие и выплевывая их на бегу вместе с мерзлым никотином, я пытался догнать умчавшиеся от меня за горизонт нарты.
Видно сильно все же обиделся за своих собак на меня каюр. Ведь обычно после очередного собачьего побега он, как дефолт, внезапно появлялся передо мной из снежной мглы на своей упряжке уже минут через десять-пятнадцать, и мои хаски, ехидно показывая мне свои розовые языки, послушно семенили позади его нарт. И в который раз, укоризненно поглядывая на меня, как на тупиковую ветвь эволюции, каюр терпеливо объяснял мне приемы управления собачьей упряжкой.

Теперь все по-другому. Его нет уже час, и я один, и я замерзаю. Ну что ж, как говорится, буду погибать молодым. Блин, а ведь как не хочется!

Куда ж мне идти-то? По своим следам назад на базу? Но я вряд ли дойду до жилья до темноты. Нет уж, лучше привычно по собачьим следам вперед! Бегом! Ведь должен же этот ворчливый финн вернуться за мной и на этот раз! Но бежать-то я уже и не могу! Стоп! А зачем бежать-то, если он все равно вернется? На собаках ему проехать лишнюю милю раз плюнуть! Поэтому мне, горемычному, лучше дожидаться его прямо здесь. Нет, все же, я не тормоз, я просто медленный газ, раз всего через шесть часов смог это сообразить! Понятно, что все равно замерз бы один в тундре, но хотя бы умирал сейчас не таким уставшим!
Ни пенька вокруг! Валюсь мешком прямо на снег в бессилии, и на минуту закрываю глаза. Покрытые мохнатым инеем веки тут же смерзаются намертво, а открыть их вновь самостоятельно, как и у гоголевского Вия, у меня уже нет сил.

Словно и не было трех лет жизни позади того случая. Меня вновь вырвал из цепких объятий Морфея этот запах. После злополучного финского собачьего сафари, я узнал, что так божественно пахнуть может только виски «Лагавулин», одна капля которого возвращает жизнь! (Каюр все-таки вернулся за мной с бутылкой этого крепкого напитка).
— Пятнадцать человек на сундук мертвеца! Йо-хо-хо! И бутылка рома! — бородатый весельчак Илья в роли галантного стюарда, проходит по салону и щедро булькает в подставленные пластиковые стаканчики шотландского самогона. — Подлетаем, сэры! Слезайте граждане, приехали, конец! Прополощите свой рот благородным виски и пристегните ремни! Следующая остановка Гренландия!

Вытерев ладонью со лба холодный пот воспоминаний, оглядываю осоловелыми глазами салон боинга — слава Богу, угрюмого финского каюра здесь нет (Да и откуда ему тут взяться со своими собаками на высоте 10 000 метров?). Меня окружают опухшие, как и у меня, от пятичасового полета лица друзей. А в кругу таких друзей, как говорится, клювом не щелкай — четырнадцать пустых стаканов на одну бутылку «Лагавулина» вряд ли долго будут ждать мой пятнадцатый. Смакуя копченый виски и задумчиво созерцая через иллюминатор плывущие по свинцовому морю огромные махины айсбергов, пытаюсь сообразить, как же меня угораздило опять так вляпаться?

Ведь предстоит мне здесь не игрушечное шестичасовое собачье сафари по обжитой, почти домашней Финляндии, а взрослое, автономное четырехдневное путешествие на собачьих упряжках среди гренландских льдов. Да еще в компании с четырнадцатью сумасшедшими! Почему же я снова лечу с ними? Вообще-то, я бы их бросил, как они мне ни дороги, и в этот раз, если бы не мечта — собрать Большой Шлем! Нет, я совсем не умею играть в теннис, нерегулярно смотрю его по телевизору, что мне нравится в этой игре, так это только ноги Марии Шараповой. Как закрою свои голубые глаза, так и вижу, как она эротично топчет ими беззащитный зелененький газон, прости Господи, Уилбындона.
А еще Большой Шлем — это бараны. Нет, это не зрители, которым, как и мне, нравятся стройные ноги Шараповой, и они мотаются за ней на все теннисные турниры, где только можно увидеть это молодое мускулистое чудо из под короткой белой юбочки «Найк». Большой Шлем — это настоящие горные бараны, с рогами и шерстью. И чем у них длиннее и толще, тем лучше. Короче, у горных баранов все, как у людей.

На земном шаре всего около двадцати видов горных баранов. Так знайте теперь, что охотников, добывших трофейные особи всех видов баранов, на Земле меньше, чем космонавтов! Понимаете, на сколько это трудное и дорогое удовольствие? Только вслушайтесь: Большой Бараний Шлем! Я даже о таком не мечтаю. Не по Сеньке шапка. Поэтому и придумал свой собственный Большой Бычий Шлем. Начало моей коллекции положил таймырский овцебык. Это было легко. Четыре часа комфортного полета на обшарпанном временем Ту-154 из Москвы до Хатанги, пять часов тряски и грохота в холодном вертолете Ми-8, один год выпуска которого уже наводит уныние, и вот оно, озеро Таймыр. «Вертушка» подсела в километре от стада. Ну и что, что было –34°С с ветерком? Семьсот метров я галопом пробежал по тундре, как молодой олень! Отморозил только нос и правое… гммм… ухо. Больше бежать не мог: мои легкие, наглотавшись мороза, замерзли, да и стадо овцебыков тронулось, почуяв неладное. Слава Богу, любимый «Зауэр» не подвел, и 15-граммовая пуля «Вулкан» положила овцебыка на месте.

Потом я долго думал, кто следующий? Капский буффало? Американский бизон? Австралийский водный буффало? Или замахнуться на, не побоюсь этого слова, косматого зубра в колхозных загородках Беловежской пущи? А может замутить сафари по Монголии и попробовать добыть там самый трудный трофей моего ББШ — домашнего монгольского яка? И тут звонят эти сумасшедшие: мы летим в Гренландию! Ты с нами? Листаю справочник; на острове 58 тысяч жителей, преимущественно инуиты (чукчи по-нашему) и 64 тысячи собак. Уже цепляет, чувствуете? Охота — северный олень, полярная куропатка, мускусный бык, полярный волк, киты, моржи и белые медведи. Да это просто охотничье Эльдорадо! Правда, слегка опечалило одно условие — первый выстрел на охоте всегда за гражданином Гренландии. А гражданином Гренландии считается тот, кто прожил на острове без выезда на «материк» не менее двух лет.

Это что же, получается, ушлые инуиты приглашают на охоту заморского охотника, берут с него предоплату за сафари, выслеживают вместе с ним зверя, но стрелять по нему первым не разрешают, так как он не зимовал с ними два года? Лихо! Ага, вот в чем дело! Ведь нигде не сказано, что у состоятельного в финансовом плане клиента нет возможности с помощью датских крон уговорить инуита уступить ему свой первый выстрел.

Еще со школьной скамьи я знал, что Гренландия — часть королевства Дании, родины принца Гамлета и бедного Йорика, причем большая ее часть, и значительно, потому что Гренландия — самый большой на земном шаре остров, и Дания за счет Гренландии — самое крупное государство западной Европы. Валюта — датская крона. «Шенген» здесь не действителен. Если в Копенгаген можно свободно доехать поездом хоть из Лондона, хоть из Парижа, то из столицы Дании попасть на этот арктический остров можно только самолетом, и даже «единоевропейцам» нужна гренландская виза! Почему? Да потому что достали «зеленые». Китов не стреляй, медведя не бей, моржа не трогай! А люди здесь жили задолго до радио, интернета, единой валюты и Евросоюза с его фастфудом. И ведь выжили без корейского «Доширака» и турецкой шаурмы среди айсбергов благодаря охоте на китов, медведей и моржей! Не правда ли, только ради этого стоит поехать на остров, чтобы посмотреть на европейских жителей, которые отказались от тупой «зеленой морали» современной цивилизации, сохраняя свои охотничьи и рыбацкие традиции.

Мои сборы были недолгими: фотоаппарат, солнцезащитные очки, теплое белье. Оружие обещала предоставить принимающая сторона. В аэропорту Шереметьево традиционно запаслись в «Duty free» безналоговым породистым виски и коньяком. Четыре часа полета и — здравствуй Копенгаген! Нам повезло, мы попали в столицу Дании в то время, когда бронзовую голову и хвост тамошней русалочке копенгагенский муниципалитет уже «пришил», а сексуально озабоченные местные вандалы еще не успели вновь над ней надругаться. Рейс на Гренландию только утром, и мы до позднего вечера с удовольствием пробродили под теплым апрельским дождем по сказочно красивым и чистеньким улочкам города Андерсена.
За свою жизнь мне много пришлось отсидеть. Тьфу-тьфу-тьфу, слава Богу, не так, как знаменитому председателю Фунту Ильфа и Петрова. Во времена развитого социализма я вдоволь насиделся в ожидании летной погоды в маленьких северных советских аэропортах Алыкель, Хатанга, Нижневартовск, Игарка, Радужное. То еще удовольствие, доложу я вам! Потом появилась «счастливая» возможность часами маяться от безделья в ожидании стыковочных рейсов в Лондоне, Дубае и Франкфурте. Короче, где и сколько я только не сидел! Но, Боже! Как же хорошо я отсидел четыре часа в гренландском аэропорту Кангерлуссаг, поджидая бордово-звездный Дуглас компании «Эйр Гринланд», который должен был доставить нас в заполярный городок Иллулиссат, место старта собачьего сафари!
В аэровокзальном баре за пивом расписали «пульку», и случилось чудо! В кои-то веки я выиграл у трех московских жуликов в преферанс! Еще тогда мне надо было задуматься о будущем, но я даже не придал значения случайно услышанному шепоту: «Должно же было ему в эту поездку хоть в чем-то повезти».

Вот и гренландский град Иллулиссат, что в переводе с инуитского обозначает Айсберги. Типичный северный городок-поселок с населением в четыре тысячи восемьсот жителей и девять тысяч собак. Именно здесь, словно сыромятный бич каюра по шкуре ленивой собаки, один за другим на меня со свистом посыпались болезненные для моей тонкой и ранимой души удары жестокой судьбы.

Во-первых, выяснилось, охоты для меня не будет. Вернее ее вообще не будет. Охотничий сезон закончился в Гренландии первого апреля, а вновь откроется только с первого августа. Все в группе, кроме меня, знали об этом еще до вылета из Москвы — отсюда эти жалостливые взгляды и поддавки в преферанс.

Во-вторых, все в группе, кроме меня, считают фотоаппаратом только «Canon», а я закоренелый «никонист». Даже глупой молодой гренландской нерпе понятно, что ничего хорошего от этих «кенонистов» приличному человеку ждать не придется. Покоя не будет даже ночью, шайка истеричных фанатиков начнет чернить мою фотоаппаратуру, хором уговаривая принять их веру, и постоянно пытаться утопить мой фотоаппарат в Ледовитом океане. Любимый «Никон Д 100» обязательно должен быть всегда при мне, иначе эти изверги сотворят с ним какую-нибудь пакость (В конце концов, так и вышло, только шаловливые ручки этих негодяев могли незаметно установить в полярный день на моем фотоаппарате ISO со значением 1 200. Отсюда это крупное зерно на моих фотографиях).

Нестерпимо захотелось домой. Но не мог же я бросить блаженных в трудную минуту! Что у них за спиной? Подумаешь, ныряли с аквалангами при –40°С на Северном полюсе, загоняли до обморока беззащитных кенгуру в Австралии в поисках лучшего ракурса для фотосъемки, закормили до отрыжки консервированной сладкой кукурузой пингвинов в Антарктиде, с интересом заглядывали друг другу в плавки в поисках страшного сомика кандиру после купания в болотах Венесуэлы, варили яйца (куриные) в горячих гейзерах Исландии. Просто детские забавы! А тут — Гренландия! Здесь все по-взрослому, ведь здесь живут суровые инуиты и их многочисленные злобные собаки.

До сих пор удивляюсь, как мы пристроили свои тела и сопровождавшие нас многочисленные кофры с фотоаппаратурой в ожидавший микроавтобус и два джипа с прицепами? Еще через полчаса наша группа комфортно разместилась в четырехзвездочной гостинице «Арктика», в самом высоком здании Иллулиссата — целых три этажа. Каркасно-щитовая, она была построена на высоком гранитном утесе, и со стороны моря выглядела так же одиноко и внушительно, как и шикарный отель «Бур Аль Араб» в Арабских Эмиратах. Уютные одно- и двухместные чистенькие и теплые номера, в ресторанном меню медальоны из северного оленя, жареный палтус, традиционная для всех скандинавов треска во всех видах, разноязычный гомон нетрезвых туристов и чудесный вид из окна на залив Диско. Красота!
«Колгейт», может быть, и хорошая зубная паста, но она на морозе замерзает. Поэтому, в Арктике настоящие полярники перед завтраком обязательно чистят зубы пятьюдесятью граммами коньяка или виски. Так сделали и мы, прежде чем отправились по Айсбергам подбирать одежду для собачьего сафари. На ноги — теплые сапоги фирмы «Баффин» из расчета на –100°С (Правильно, ведь обмороженных за Полярным кругом почему-то всегда больше, чем ошпаренных), куртка анорак и штаны на лямках из шкуры нерпы. Очень теплая, удобная, легкая и красивая одежда. Даже европеец на фоне собак выглядит в ней заправским каюром.

Старт экспедиции назначен на 15.00, забираем из гостиницы вещички и едем знакомиться со своими проводниками и собаками, нетерпеливый лай которых слышен за версту. Конвой из пятнадцати упряжек уже готов к выезду. Ждут только нас. В каждой упряжке от четырнадцати до семнадцати собак, но нарты не совсем той системы, которая мне знакома по Финляндии — сзади у инуитских нарт нет полозьев, на которых обычно стоят «материковские» каюры, и они к тому же, значительно длиннее финских. А еще к высокой задней спинке нарт зачем-то был привязан приличный кусок старой снегоходной гусеницы, назначение которого мне стало понятно только на маршруте.

В Гренландии собаки запрягаются широким веером, а не цугом, и впереди упряжку ведет вожак с двумя пристяжными. Все нарты двухместные, и наши страхи, сможем ли мы самостоятельно управлять таким сложным транспортным средством в пятнадцать собачьих сил, теперь смехотворны, оказывается, что на маршруте мы просто такелаж.
В каюры мне достается двухметровый инуит Ким, в шикарных штанах из шкуры белого медведя (очень хочу такие же!).
Он доходчиво и объяснил мне по-английски, почему возить груз каюрам гораздо проще, чем заморских пассажиров. Бездушный такелаж можно просто крепко привязать к нартам веревкой, на нем можно комфортно сидеть, накрыв предварительно теплой оленьей шкурой, он никогда не потеряется, и он всегда молчит, когда спускаешься с перевала, в отличие от вечно испуганно вопящих чайников-пассажиров. Еще нервная работа каюров на собачьем сафари очень трудна и ответственна, ведь им постоянно приходится оглядываться назад, чтобы узнать, не свалился ли, наконец, кто-нибудь из клиентов с нарт в собачье дерьмо.
— Вон видишь свирепого вожака моей упряжки, четырехгодовалого хаски Боя, у которого в пристяжных два рыжеголовых братца-близнеца Юл и Кай?

— Ты будешь знакомиться с собаками, как принято у нас в Гренландии? — Ким умудряется еще больше сощурить свои раскосые глаза-щелочки.
— ????.
— Если хочешь, чтобы тебя слушался Бой, а значит и вся упряжка, то тебе необходимо унизить его на глазах у всех собак. Сделать это можно тремя способами. Первый, самый действенный, снять штаны и жестоко изнасиловать Боя. Второй способ — забрать у него корм во время кормежки. Но помни, делая это, ты в лучшем случае, останешься без пальцев. Третий способ — просто укуси его сейчас за правое ухо.
На мой вопрос, может мне сначала не с Боем, а с ним познакомиться по-гренландски, пусть выбирает для себя удобную позу, а за одно я укушу его и за правое ухо на глазах у всех каюров, Ким расцвел давно не видевшей дантиста улыбкой и хлопнул рукой меня по плечу: «Споемся, русский!»

Продолжение в следующем номере



МАЛЕНЬКАЯ САГА О ГРЕНЛАНДСКИХ ВОРОНАХ
Владимир МОЗГОВОЙ, фото автора

Я тоже мог бы рассказать тебе о севере,
Но только ты об этом лучше песню расспроси.
Песня

Окончание. Начало в №4/09

Собаки нетерпеливо повизгивают и рвутся с поводков, привязанных к специально вмороженным в лед колышкам. Каюры шустро грузят наши вещи по нартам и запрягают в них хаски. Ким садится и показывает мое место на нартах у себя за спиной. Я еще не успеваю устроиться на оленьей шкуре, как звучит громкий щелчок кнута, и упряжка трогается. Поехали!
Теперь я знаю, что методы управления собачьей упряжкой различны во время езды по равнине, при подъеме в гору и при спуске с нее. Для каюра и пассажира езда по ровному замерзшему морю не представляет никаких трудностей. Ким лениво покрикивает «Юк! Юк! Юк!» понуждая лаек работать командно, и время от времени, ловко избирательно хлещет спины нерадивых пятиметровым хлыстом.
Я же предаюсь фотографированию и киносъемке собак, соседних упряжек, унылого ландшафта и тихо плачу. И вовсе не оттого, что остался без охоты, мои честные глаза начали слезиться. И не от яркого солнца с холодным ветром. Дело в том, что не прошло и пяти минут после старта, как задымил «двигатель» моей упряжки — хаски начали гадить. Делали они это строго по очереди, очевидно, согласно своему социальному статусу. Первым пристроился вожак Бой. Времени у него на все про все было ровно столько, за сколько упряжка проехала длину его повода, то есть секунд пять-шесть. Как только он закончил, его тут же сменила другая собака. Ким при этом, каждый раз заботливо поправлял собачий поводок, чтобы он не ушел под полоз, но стоило псинке чуть-чуть засидеться, как она тут же получала удар кнутом по горбу, и обиженно скуля, быстренько семенила догонять подельников. Когда заканчивала свои дела последняя собака в упряжке, снова подходила очередь вожака Боя.
При подъеме в гору каюр и пассажир превращались в пешеходов — угрюмо брели вслед за упряжкой, держась одной рукой за высокую заднюю спинку нарт, а другой прикрывали нос, так как у лаек на подъемах открывалось «второе дыхание».
Естественно, из-под хвоста. Видно, только благодаря этой «реактивной тяге» собачьи упряжки и поднимают тяжелые грузы на крутые перевалы гренландских гор. Так что на подъемах я не только плакал, но и задыхался.
В зависимости от того, какой спуск с горы нам предстоял, каюры выбирали и способ управления нартами. Если спуск был пологим, то применялся «стояночный тормоз»: инуиты набрасывали на один из полозов специальный широкий ремень для торможения, сбрасывали на снег, привязанные к задним спинкам нарт куски старых снегоходных гусениц, вставали на них, и хаски спокойно стягивали с перевала лишенные ускорения нарты. Но для крутого спуска «стояночного тормоза» было не достаточно, требовался более серьезный апгрейд транспортного средства — каюры переставляли назад собачьи «двигатели». На таких спусках Ким во все свое луженое инуитское горло орал на путающихся под ногами собак, те скулили и выли, болтаясь мохнатыми якорями на коротких поводках позади нарт, а громче всех вопил от страха пассажир, в данном случае я, держась всем, чем только можно за веревки, крепящие такелаж на нартах. Выпасть на такой скорости из нарт означало свернуть себе шею или размозжить буйну головушку, как спелый арбуз, о гранитные валуны.
Спустившись с очередного перевала, конвой остановился на берегу горного озера. Собаки с высунутыми языками устало упали на снег, но как только один из инуитов начал шуршать полиэтиленовым мешком, доставая собачий корм, двести с лишним собак тут же вскочили и подняли такой вой, что при разговоре приходилось кричать собеседнику, чтобы быть услышанным. Ким тоже рассупонил нарты и достал свой мешок с кормом.
Это была рыба, вернее это было свежайшее филе палтуса. Ким объяснил мне, что, так как ездовые собаки не умеют жевать, (действительно, они на лету откусывали от рыбин огромные куски и тут же проглатывали их, словно акулы) каюры дают им рыбу только без костей, иначе можно потерять собаку.
— Вот скажи, русский, у тебя ведь есть дома машина? Ты ведь не льешь в ее мотор всякую гадость вместо масла? Собака тоже тебя возит, а ведь она еще и живая! Поэтому ее тем более нельзя кормить всякой дрянью!
По тому, как проводники загремели примусами и установили на них котелки с колотым льдом, мы догадались, что и нас скоро будут кормить. И тоже чуть не залаяли от радости: если хаски здесь кормят филе палтуса, то что же тогда едят клиенты?
— Братцы! Спорим, что уха будет! Гренландская! Из филе палтуса и трески. Так хочется жиденького!
— Пять баксов, что ухи не будет! Они просто нам пожарят рыбу. Представляете, жареные палтус и треска! Да еще и с лучком!
На обед для нас были чай и бутерброды с плавленым сыром. Рыба была тоже. Гренландская консервированная макрель в томатном соусе оказалась ничуть не хуже нашей знаменитой «Кильки в томате». Поели....
Через два часа тронулись. Собачьи двигатели после свежей рыбы, тут же начали нещадно чадить. И моя упряжка опять была замыкающей. Я умолял Кима ехать хотя бы чуть в стороне от остальных или ненадолго обогнать пяток упряжек, чтобы не болтаться в хвосте конвоя, постоянно нюхая двухсотсильный собачий выхлоп.
— Зачем? Место замыкающего самое козырное, можно брать корма для собак меньше.
Действительно, теперь хаски Кима не только постоянно гадили, но еще и питались на ходу парным палтусом. То, что он уже прошел через желудки впереди идущих собак, похоже, их мало волновало. Нет, не буду я больше никогда позволять гренландским собакам на привалах лизать мне лицо.
Проехав тридцать пять километров, встали на первую ночевку на берегу красивейшего залива с не успевшими сбежать из него до холодов вмерзшими в лед айсбергами.
Каюры привязали собак и занялись приготовлением пищи, а мы приступили к строительству иглу. Этот скучный процесс у одного инуита обычно занимает не более часа, но теперь я знаю, что по накалу страстей реалити шоу «Дом-2» против того, что могут вытворять при постройке иглу засидевшиеся на нартах мужики, — просто скучный водевиль.
Нам только Ксюши Собчак не хватало! (Жалко! По очень известным причинам, все женщины здесь хороши.) Столько выразительных эмоций на обветренных лицах и отборного русского мата можно увидеть и услышать только на стройке какого-нибудь птичника в дерене Кукуево у пьяных в дым шабашников, и то только тогда, когда всем им одновременно падают на ноги полуторные силикатные кирпичи. С интересом понаблюдав за нами три часа, каюры обсудили очевидную хлипкость получившейся маленькой кривой снежной хижины и достали из нарт палатки. Ким ехидно глумился, мол, со второй иглу вы и до утра не справитесь.
Дело привычное, вскоре пять палаток затрепетали перкалью на ветру, а мы с нетерпением стали ждать, какие же иглу построят для себя инуиты, ведь в палатках для них места не было. А они и не строили, они просто сдвинули попарно нарты, установили по углам этого импровизированного пола специальные колышки и накрыли все это брезентом, каким ранее укрывали на нартах такелаж. Потом втащили внутрь примусы, и по двое завалились в эти сооружения спать на оленьи шкуры.
Перед сном каждый из нас жадно бросил в свой пустой желудок содержимое одной маленькой жестяной баночки с консервированной макрелью, пару сырных бутербродов, запил литром горячего чая и нейтрализовал все это стаканом виски. Затем мы расстелили в палатках и иглу пенополиуретановые коврики и тоже забрались в спальники.
Не знаю как другим, а мне в ту гренландскую ночь долго еще мешала заснуть одна крамольная мысль: как бы по утру первым, незаметно, прокрасться к нартам, украсть у собак одного палтуса, а у спящих каюров примус и пожарить для себя, любимого, рыбки за ближайшим айсбергом.
Не получилось. Утром разбудило меня удивленное лопотание каюров и громкое завывание голодных собак.
Так как в палатке кроме меня уже никого не было, то не было и никаких сомнений, что инуиты хватились пропавшего примуса, а ограбленные хаски скулят от обиды. Проспал, растяпа! Меня опередили! Забыл, что все гении мыслят одинаково! Я быстро оделся, и, стараясь громко не шуршать пологом палатки, осторожно выглянул наружу. Так и есть, инуиты, с глазами как у лемуров, смотрели на айсберг, из-за которого шел пар и время от времени раздавались довольные вопли кинувших меня умирать от голода так сказать друзей. Примкнуть к ним незамеченным мне не удалось, я так и застыл в позе кобеля хаски метившего айсберг, когда Ким обернувшись на шум задетой моим сапогом не пойми откуда взявшейся кастрюли, подбежал ко мне.
 «Голову и плечи терпеливые под плеть, — вспомнились мне грустные слова из песни Виктора Цоя, — Бить будете, папаша?», но Ким только испуганно спросил, что с нами ночью случилось и остался ли в нашей группе хотя бы один нормальный?
— Ты говорил, что вы все родились в России, но у твоего друга Леонида вдруг проявились ярко выраженные корейские корни! Мы очень беспокоимся за своих собак! Ты только посмотри на них! — каюр кивнул в сторону привязанных собак.
Будь я инуитом, я бы тоже волновался за свою упряжку. В одной руке у Лёни был даже не нож, а просто-таки самурайский меч, а другой он в задумчивости крутил свой ус, поглядывая на испуганно скулящего вожака Боя. Издалека было видно, какой плотоядной добротой сквозь темные очки при этом искрились голодные глаза Лёни.
— Да и остальные твои друзья не лучше! Ты хоть знаешь, чем они там за айсбергом занимаются?
— Догадываюсь, но это все у них от голода!
— Иди, поговори с ними, пусть одумаются и возвращаются, мы теперь будем давать вам много еды.
Меня не надо было долго уговаривать, и, предоставив инуитам самим попытаться утрясти вопрос с голодным Лёней и собаками, я бегом помчался к ребятам, моля бога, чтобы мне достался хотя бы маленький кусочек жареного палтуса.
К великому сожалению, за айсбергом не было никакого примуса, не было и жареной рыбы. Там были только давно мне знакомые русские сумасшедшие, которые просто ныряли голышом в черную воду в узкую трещину между льдинами.
А я то думал… Может, доверчивые дети северной природы и могли удивиться, но только не я, так как на моржовые игрища своих друзей вдоволь насмотрелся на Белом и Баренцевом морях. Сказав заполярным Ихтиандрам, что если они поторопятся, то их обещали вдоволь и вкусно накормить, я поспешил вернуться в лагерь, чтобы и самому не опоздать к обедне, а заодно проверить, как там себя чувствует Лёня.
Каюры не обманули, консервированной макрели теперь на каждый обед нам давали действительно много…
Айс кап. В переводе с инуитского означает «ледяная бейсболка», с козырька которой летом в море постоянно с грохотом падают огромные айсберги. Но, несмотря на то, что был апрель, и море сковано льдом, тишины белого безмолвия здесь не наблюдалось. Лай тысяч собак разносился на километры — инуиты со всего острова съехались сюда на упряжах на праздник севера. Здесь знакомились, сватались, вязали, продавали и покупали собак, и все поголовно, бесстыдно чавкая, ели консервированную макрель.
И мы здесь были. Мед и пиво, не пили, но пили шотландский виски, бросив предварительно на дно своих алюминиевых кружек колотые топором викингов голубые кусочки айсберга. И если поднести кружку к уху и чуть-чуть поболтать, то можно было услышать, как, заглушая радость собачьих свадеб, купаясь в виски, вкусно трещит лед, которому несколько тысяч лет. По мне так это по-всякому лучше, чем слушать под пиво Диму Билана, к тому же лежа на диване и уставившись в телевизор.
За четыре дня, судя по показаниям GPS, мы прошли на собаках сто сорок семь километров, построили одну кривую иглу, выпили ящик хорошего виски и съели полцентнера консервированной гренландской макрели. А после собачьего сафари я еще и поохотился. Правда, на рыбалке. Но причем здесь сага о гренландских воронах, спросите вы? Хороший вопрос! Преамбула закончилась, теперь, как говорится, амбула.

Приняв в гостинице горячий душ (конечно, это не баня, но надо ли объяснять, какое это было счастье для путешественников, проведших с собаками четыре немытых холодных ночевки во льдах?) русские отправились в порт, где шумно погрузились на ботик инуита Кима, профессионального каюра. Никто из них до этого не знал ни одного нганасанина (это не ругательство, это такая народность Таймыра, общей численностью восемьсот человек), ни чукчу, который мог бы тоже пригласить их порыбачить на российском севере на свой маленький ботик, стоимостью минимум триста тысяч евро (если только этого чукчу зовут не Роман Абрамович).
Кишащее огромными айсбергами неспокойное студеное море у берегов Гренландии.
Ким привычно закинул удочку с борта своего ботика в миле от залива Диско, а пятнадцать русских туристов, борясь с морской болезнью, пили ароматный виски и, весело галдя, фотографировали свои геройские лица на фоне айсбергов. Удочка у Кима была всего одна, но длинной примерно с километр и с капроновой ячейкой минимум восемьдесят миллиметров. Так он ловил для пятидесяти трех своих ездовых собак палтуса и треску. Забросив сеть, Ким в поисках лучшего ракурса для фотосъемок, начал по просьбе туристов барражировать между айсбергами, внимательно следя за морем и льдинами — вдруг повезет и опять удастся увидеть и подстрелить нерпу. (Его жена давно просила нерпичьи шкурки на новую куртку). Но финский карабин Sako с нержавеющим варминт-стволом уже давно пылится в рубке без работы.
 «Почему этот долговязый бородатый русский так презрительно скривился, увидев мой карабин и оптический прицел на нем?» — бурчал под нос Ким.
 «Вот ведь наглец! Теперь он еще и спрашивает, попадаю ли я из него хотя бы с трех метров в белого медведя из-за живущего своей разгульной жизнью отдельно от приклада ствола!» — Ким от обиды заглушил двигатель и, забрав у надоедливого умника карабин, зарядил его патроном калибра17.
— Видишь с правого борта вон тот айсберг в метрах ста? А на нем ворону видишь? Тогда смотри на нее внимательно! — инуит присел на корточки, положил цевье на гуляющий нетрезвой шлюхой борт ботика и стал целиться. Пассажиры даже бросили пить, столпившись у него за спиной. Целился он долго. После выстрела Ким удовлетворенно хмыкнул, увидав, что ворона, даже не каркнув, шлепнулась с айсберга в море, и передал карабин русскому: «Попробуй сделать так, как я. Или мне сначала подойти к айсбергу поближе?»
Вороны во всем мире одинаковы. Что в России, что в Гренландии. После смерти своей товарки они всегда устраивают по ней громкие пышные похороны, слетаясь со всей округи. Так было и на этот раз. Воронье с карканьем кружилось над плавающим трупиком бедолаги, попавшей по воле Омена под твердую руку и меткий глаз инуита. Некоторые вороны сели на айсберг и печально рассматривали на нем черные перья и алые капельки крови на голубом льду,
 «Вот я попал! Теперь и отказаться-то от выстрела невозможно! И как сквозь это желтое китайское бутылочное стекло можно что-то увидеть, а из этой в хлам расхлябанной старой финской железяки куда-нибудь попасть, кроме айсберга? Ладно Ким, он постоянно живет в Гренландии, я его, скорее всего, больше никогда и не увижу. Но если я сейчас промажу, меня со свету сживут своими насмешками эти четырнадцать негодяев! Да еще потом и в интернете на моем блоге будут зубоскалить!» — обреченно подумал про себя русский.
 «Остается только одно — понтануть! Выстрелить стоя с рук по летящей! Понятно, что в такую качку я промажу, но хотя бы можно потом отмазаться, сказав, что был не очень трезв для такого варминтинга. Все одно лучше, чем пропуделять с упора по сидячей».
Нержавеющий ствол карабина чертил в синем небе в руках стрелка замысловатые узоры. Зрители замерли, перебирая в уме обидные прозвища, которыми будет награжден неудачник в случае промаха. А то, что будет промах, никто и не сомневался.
Грянул выстрел, и одна из круживших черными «Юнкерсами» в небе на двадцатиметровой высоте в траурном хороводе ворон, подняв фонтан брызг, рухнула в море.
Стрелявший еще долго слушал в свой адрес дифирамбы, как должное принимая от восхищенных друзей в знак признания его мастерства пластиковые стаканчики с любимым виски «Лагавулин». С достоинством он пожал и протянутую в знак его превосходства и мозолистую руку Кима. Всем было ясно, что такой выстрел из нарезного карабина по летящей на такой дистанции вороне мог сделать только выдающийся стрелок.

P.S. Пообещайте мне, что если вам доведется побывать в Гренландии и вы вдруг увидите там в городе Иллулиссат инуита Кима или, не дай Бог, случайно познакомитесь в России с моими сумасшедшими друзьями, бывшими на том ботике в момент моей славы, то, умоляю вас, не говорите им, что я вам признался, что метился и стрелял я тогда в сидевшую на айсберге ворону.

P.P.S. Вы не знаете, в каком московском супермаркете продается гренландская консервированная макрель в томатном соусе?
 


Владимир Мозговой
В комарином царстве